ТЕОРИЯ КУЛЬТУРНОЙ ТРАВМЫ: ИНДИВИДУАЛЬНЫЙ ТРАВМАТИЧЕСКИЙ ОПЫТ И ОПЫТ ИСТОРИЧЕСКИХ КАТАСТРОФ

Задача проекта:

 

В течение последнего столетия описание травматических исторических событий и опыта, связанного с ними, было постоянной темой теоретической рефлексии, произведений искусства и медиа-культуры, включая литературу, театр, визуальные искусства, архитектуру, кино, телевидение и прочие формы культурного выражения и социальной коммуникации. Исторические катастрофы ХХ века, постоянно привлекали внимание как писателей, режиссеров, художников,  архитекторов, журналистов, так и теоретиков и ученых. В результате возник обширный массив  идей, дискуссий, артефактов об исторических травмах и  их представленности в культурной и социальной памяти, в который внесли вклад различные гуманитарные дисциплины. Если до недавних пор эти дискуссии имели тенденцию фокусироваться на исторических катастрофах Запада, уделяя сравнительно небольшое внимание опыту стран третьего мира, то сегодня «исследования травмы» («trauma studies») – междисциплинарная область исследования болезненных событий и их артикуляции в публичном дискурсе – стремится восстановить равновесие и критически осмысливать не только европейско-американские события, но и репрезентации травматических историй и опыта в искусстве и масс-медиа по всему миру. Так, в недавнем программном сборнике статей теоретиков травмы «Травма, медиа, искусство. Новые перспективы» («Trauma, Media, Art: New Perspectives», Cambridge, 2010) наряду с уже традиционными темами Холокоста или терактов в США в 2001 г., авторы также предпринимают исследование геноцида в Руанде, истребления аборигенов британскими колонистами в Австралии и т.п. Обращаясь к разнообразию художественных и медийных форм такой репрезентации (в этом же сборнике анализируются мемориалы, интернет-сайты,  авангардное кино, журналистика и даже опера, посвященная греко-турецкому конфликту на Кипре в 1974 г.) и используя не только доминирующие и хорошо известные теории травмы, но и предлагая альтернативные методологии (так, наряду с психоаналитическими или социологическими методами, в последнее время предлагается феноменологический подход: см. например, Welz, C. Trauma, Memory, Testimony. Phenomenological, psychological and ethical perspectives// Jewish Studies in the Nordic Countries Today. Turku, 2016; в этой статье, основанной на 4 лекциях, прочитанных в разных университетах, автор предпринимает попытку подойти к свидетельствам о Холокосте с феноменологической позиции), подобные исследования расширяют прежние границы понимания опыта исторических катастроф. Таким образом, в начале XXI века критическая аналитика  травмы переживает новый всплеск  теоретической активности и социо-культурной актуальности, постоянно держа в поле зрения связь между теорией, художественной и медийной репрезентацией, общественной и индивидуальной психологией и непрекращающимися историями глобального насилия и страдания. 

Теория культурной травмы является продолжением общего исследования травматического опыта, в том числе и на уровне отдельного субъекта. Индивидуальная травма может быть определена как внутренняя катастрофа, как опыт эксцесса, который подавляет субъекта символически и/или физически и недоступен для его сознания. Радикальное, шоковое вторжение в субъективный мир, но не окончательное его разрушение означает, что боль интенсивно вытесняется за пределы понимания. Следовательно, как указывал известный американский критик Дж.Хартман, (Hartman G.H. Ontraumatic knowledge// New Literary History, 26:3, 1995) познание травмы состоит из двух противоречивых компонентов. Первый – это само травматическое событие, скорее регистрируемое, чем осознаваемое. Кажется, что оно минует восприятие и сознание и оставляет след непосредственно в душе. Второй – искаженное воспоминание о травматическом событии в форме непрерывных попыток создания защитной слоя тропов вокруг события со стороны диссоциированной души. Это означает неизбежность несовпадения и постоянного запаздывающего, неполного понимания травматического события. Согласно К.Карут, (Caruth, C. Unclaimed Experience: Trauma, Narrative and History. Baltimore, 1996. На русском языке опубликована статья Картут «Травма, время и история» в единственном пока в отечественной науке сборнике статей и переводов, посвященных концепту травмы «Травма: пункты». М, 2009) одному из главных теоретиков травматического опыта, травма – это глубокий кризис репрезентации, истории, истины, и нарративного времени. Когда травмированный субъект бьется в своей ментальной одиночке, наполненной призраками, невыразимые воспоминания ищут выход и могут принять вид кажущегося необъяснимым и компульсивного поведения – принуждения говорить. Центральная диалектика травмы – это, как сформулировала Ю.Херман, (Herman J. Trauma and Recovery. London, 1992) конфликт между желанием отрицать ужасные события и волей провозглашения их вслух. Травме всегда свойственна диалектика забывания и воспоминания, молчания и говорения. Необходимость пересмотреть события и «провозгласить их вслух» движет и современными теоретиками и социальными историками травмы. Хотя сами они могут не являться жертвами или свидетелями катастроф, их решимость оглянуться на ранее вытесненные или преднамеренно забытые события или хронически насильственные периоды в истории народов и культур является центральной для возможности осмысления войн, геноцида, революций, терроризма и т.п.

Однако, несмотря на то, что  теория культурной травмы сложилась в последнее время в настоящую гуманитарную научную парадигму, в российских исследованиях до сих пор отсутствует систематизированный обзор и методологическая рефлексия, что негативно сказывается на применении идей, приемов и стратегий теории культурной травмы как в сфере систематической философии (гносеологии), так и в прикладных разделах философского знания (антропологии, этике, эстетике, социальной философии, культурологии, психологии, социологии и др.) в России. 

В рамках проекта ставится, таким образом, задача разработать концептуальную панораму и универсальный подход не только к культурной травме, но и к другим культурным феноменам, формирующим содержание культурной памяти посредством деструкции (насильственной трансформации) социального тела. Такая деструкция (трансформация) социального носителя культуры приводит к соответствующей «корректировке» индивидуального (физического) тела индивидуального субъекта. В связи с такой целью главный интерес в рамках проекта планируется сосредоточить не столько на практиках насильственной деформации, сколько на элементах, утерянных (вытесненных) в результате насильственной деформации. Универсализация подхода к процессу деформации (вытеснения)  позволяет выделить  в качестве основополагающих термин «культурная утрата», который позволяет описать не только «культурную травму», но и «культурную жертву». Более того, рассмотрение культуры как физического тела позволяет объяснить и описать время-пространство культуры как физического тела культуры.

Понятие культурной травмы стало активно обсуждаться в последние годы в междисциплинарной среде, но при этом само понятие культурной травмы  имеет множество определений, каждое из которых дополняет другое. Под «травмой» можно понимать однократное событие, которое действительно произошло и которое фундаментально изменило жизнь общества, поменяло представление людей о себе и очень сильно изменило потенциальное будущее этих людей. Под травмой можно также понимать некоторый процесс, который начал разворачиваться после катастрофического события и продолжается до сих пор. Исходя из того, что есть разные  возможности смотреть на травму, можно понимать ее  и как некоторую ситуацию утраты, когда люди понимают, что они чего-то лишились, и пытаются найти или восстановить это лишенное настоящим. В то же время травму можно понимать как сюжет, когда мы понимаем, что что-то произошло, и пытаемся об этом рассказывать разными способами в разных жанрах, используя одни и те же или очень близкие образы. Либо под травмой можно понимать то, что называется консолидирующим событием, — то, что создает нас. Мы все, независимо от специфики национальной истории, существуем в пост-катастрофическом времени и несем на себе груз ответственности за прошлые, но так до конца и не осмысленные ужасы.

Как видно, понятие травмы приобрело ныне чрезвычайно широкую трактовку, что отражает растущую чувствительность общества по отношению к теме насилия. Индивидуальные и коллективные воспоминания становятся все менее сакральными, все более опознаются как социальные и культурные конструкты, обретающие собственную историю.

 

В рамках проекта ставится задача создать максимально целостную панораму  понятия культурной травмы. Результатом решения этой задачи будет: 1. уточнение методологического и терминологического аппаратов; 2. систематизированный обзор современных исследований по теории культурной травмы; 3. публикация серии статей и подготовка исполнителями проекта и приглашенными специалистами коллективной монографии «Теория культурной травмы»; 4. организация научного мероприятия в форме международной конференции «Trauma studies: клиника и критика» с участием зарубежных коллег.

 

Актуальность исследования:

Обращение к проблематике травмы в современных социо-гуманитарных исследованиях становится все более распространенной практикой. В западной традиции за данным направлением закрепилось название «trauma studies», в отечественной же литературе это поле исследования лишь начинает набирать популярность и зачастую даже название «trauma studies» остается без перевода (см. Мороз О., Суверина Е. «Trauma studies: История, репрезентация, свидетель» // НЛО, 2014, 1 (125)). Само понятие травмы, привнесенное из психоаналитического дискурса в социальные науки, отсылает к исследованиям посттравматического синдрома. Социально-историческая аналитика, таким образом, становится оснащенной целым арсеналом новых понятий, теоретических ходов и описательных схем, которые позволяют работать с тем пластом социального опыта, который представлялся в иных, например, прогрессистских моделях, в лучшем случае периферийным. Если в конце ХХ века одной из базовых, хоть и постоянно подвергаемых критике, парадигм современности, была парадигма конца истории, то сейчас можно говорить о том, что на ее место постепенно заступает оптика исторической травмы. 

Актуальность «trauma studies» обусловлена целым комплексом причин. Во-первых, данная методология способна работать с тем катастрофичным опытом, чувствительность к которому задает границы актуального настоящего. Trauma studiesпринято возводить к тем исследованиям Фрейда, которые он проводил, работая с людьми, вернувшимся с Первой Мировой войны. Его открытие нелинейной темпоральности и логики симптома позволили не только описать, но и работать с этим опытом, действие которого, парадоксальным образом, заключается именно в том, чтобы стирать и опустошать любой опыт, запирая субъект в круге дурного повторения. Но чтобы состоялась интерпретация самой истории как пространства разворачивания травмы, потребовалось не только пережить события Второй Мировой войны, но и определенное время, чтобы данную травму проработать. Настоящее распространение trauma studies получают лишь в конце ХХ века, и, в определенном смысле, сами представляют собой не только вешнюю рефлексию, но и процесс проработки травмы. Появление теории исторической травмы, с одной стороны, отвечало тому новому опыту травмы, который оказывался связан не только лишь с войнами, но также высвечивал и иные социальные феномены в качестве именно травматичных: терроризм, дискриминация, расизм, рабство и т.д., а, с другой стороны, позволяло понять возвращение к более старой, казалось бы, постепенно отходящей в прошлое, травме Второй мировой войны, объяснить ту обострившуюся чувствительность к данным событиям именно сейчас. 

Во-вторых, trauma studies работает с тем понятием, которое вышло на первый план в современной политической ситуации, а именно, с понятием жертвы. Пользуясь термином другого психоаналитика, Жака Лакана, можно сказать, что понятие жертвы не просто играет важную роль в распределении силовых линий политического поля, но является “точкой пристежки” любого современного ангажированного дискурса. Жертва в этом смысле носит проблематичный характер: принятие на себя роли жертвы одновременно служит как приемом власти, условием возможности ее действия и самолегитимации, так и указанием на безмолвного свидетеля, исключенного из поля не только действия, но и высказывания. Отсюда возникают такие феномены, как обвинение жертвы (victim blaming), повторная виктимизация, стигматизация жертвы и т.д. 

Исследования травмы в этом контексте являются сегодня неотъемлемой частью интеллектуального поля и работают с наиболее актуальными и болезненными моментами современных социальных процессов. Тем не менее, существует также и критика trauma studies, основной аргумент которой состоит в том, что данные исследования направлены как на то, чтобы травму проработать, так и на то, чтобы ее поддерживать, сделать ее абсолютной позицией высказывания. В этом смысле необходима не только работа, проводимая изнутри самих trauma studies, но и тщательная философская проработка, выявление теоретических истоков тех терминов, приемов и стратегий, на которых основано данное направление исследований.

 

Анализ современного состояния исследований в данной области: 

 

Одним их важнейших направлений в современных исследованиях травмы является бурно развивающаяся с начала XXIвека теория культурной травмы, наибольший вклад в которую внесли Р.Айерман («Культурная травма: рабство и формирование афроамериканской идентичности» (2001), (Eyerman, R. Cultural Trauma. Slavery and the Formation of African American Identity. Cambridge, 2001), «Убийство Тео Ван Гога: от социальной драмы к культурной травме» (2008) (Eyerman R. The Assasintion of Theo van Gogh: from Social Drama to Cultural Trauma. Durham, 2008) и Дж. Александер (вводная глава «К теории  культурной травмы» в программной антологии «Культурная травма и коллективная идентичность» (2004), задавшей целую программу исследований в этой области (Cultural Trauma and Collective Identity. Berkeley, 2004), вошедшая после в книгу «Смыслы социальной жизни: культурсоциология». М., 2013.)). В то время как Айерман развивает теорию травмы в применении к конкретным эмпирическим случаям, Александер разворачивает более формализованную обобщенную теорию культурной травмы. В этом контексте травма понимается как относящаяся не столько к индивидуальным переживаниям, как в психологических исследованиях посттравматического синдрома, сколько к коллективной памяти, к воспоминаниям, на которых основывается формирование коллективной идентичности. Таким образом, проводится различие между травмой как аффектом индивидов и как культурным процессом. Как культурный процесс травма опосредована различными формами репрезентации и влияет на пересоздание коллективной памяти и идентичности. В отличие от психологической или физической травмы, предполагающих опыт боли и сильнейших эмоциональных страданий, культурная травма указывает на драматическую утрату идентичности и смысла, сбой в социальном производстве, который поражает группу людей, достигших прежде определенной степени сплоченности. В этом смысле, такая травма не обязательно должна переживаться каждым в сообществе или переживаться непосредственно всеми или кем-либо. В то время как может быть необходимо установить определенное событие в качестве «причины», его травматическое значение еще должно закрепиться, что требует времени, также как и его опосредование и репрезентация. А.Нил (Neal, A. National Trauma and Collective Identity. Major Events in the American Century. Routledge, 1998) определяет «национальную травму» согласно ее длящемуся воздействию, как событие, которое не проходит, но повторяется вновь и вновь в индивидуальных сознаниях, укореняясь в коллективной памяти. Следовательно, национальная травма должна пониматься и объясняться посредством публичной рефлексии и дискурса, в которых масс-медийные репрезентации играют ведущую роль. Н.Смелзер (Smelser, N. Psychological Trauma and Cultural Trauma// Cultural Trauma and CollectiveIdentity. Berkeley, 2004) дает формальное определение культурной травмы как события или ситуации, присутствующей в коллективной памяти и нагруженную негативными аффектами, воспринимающуюся как нестираемую и угрожающую существованию общества и групповой идентичности или уничтожающую какие-либо его базовые культурные предпосылки. Согласно психоаналитической трактовке травмы К.Карут, травматический эффект производит не сам  опыт, но воспоминание о нем. Всегда существует темпоральный зазор, «латентный» период забывания и вытеснения, между событием и опытом травмы. Как рефлексивный процесс, травма связывает прошлое с настоящим посредством репрезентации и воображения. С психологической точки зрения это ведет к нарушению процесса формирования идентичности. Принимая во внимание центральную роль медиации и репрезентации, можно сказать, что также и в случае с культурной травмой она восходит к определенному событию или ряду событий, но не обязательно не к непосредственному опыту этих событий. Такой опыт всегда опосредован через, например, газеты, радио, телевидение, что предполагает временную дистанцию между событием и опытом. Медийная репрезентация всегда представляет собой конструирование, зависящее от решений профессионалов по поводу того, как что значимо и как это следует представлять. Ключевой вывод, следующий из этого – национальная и культурная травма всегда является предметом «борьбы за значение», когда определяются боль, жертва и ответственность. Александер называет процессом травмы тот период, когда масштабный социальный кризис становится кризисом значения и идентичности. В этот период важную роль играют группы, способные артикулировать и интерпретировать травматический  опыт для более широкой публики. Согласно Айерману, это интеллектуалы, в широком смысле (речь идет не о людях, занимающих определенное место  в социальной структуре, но о тех, кто способен играть определенную роль в данной исторической ситуации, то есть, о том, что люди делают, а не том, кто они есть). Они могут быть посредниками между культурной и политической сферами в современном государстве, давая голос не своим идеям и интересам, но скорее артикулируя идеи и интересы других и для других. Интеллектуалы в «процессе травмы» выступают как переводчики между дифференцированными сферами деятельности и различными социальными группами. 

Теория культурной травмы сложилась в последнее время в настоящую гуманитарную научную парадигму, нацеленную на исследование хаотических и катастрофических моментов в истории с далеко идущими социальными и культурными последствиями. Культурная травма описывается как момент нарушения исторической непрерывности в жизни сообщества. В последнее время появилось большое число публикаций, использующих идею коллективной травмы, катастрофы или кризиса в судьбах тех или иных социальных групп или народов. В 1996 г. вышла в свет монументальная интерпретация французской истории П.Нора (Nora P. Rethinking the French Past: Between Memory and History. N.-York, 1996; на русском языке есть статья «Проблематика мест памяти» в сборнике «Франция-память». СПб., 1999, в которой Нора описывает созданное им понятие «мест памяти», символических элементов, отмечающих исторические разрывы). Автор предложил новый взгляд на исторические поворотные пункты французской истории модерна – Великую Французскую революцию, Парижскую коммуну, конец Второй Мировой войны и т.п. Следствиями революций и войн становятся резкие и глубокие изменения в коллективных представлениях о прошлом – от истории, которая основывалась на непрерывности памяти, к памяти, которая проецируется на прерывистость истории.  

Развитие теории культурной травмы продолжилось в исследованиях состояний надлома в широком спектре социальных идентичностей. Так, А.Нил представил концепт национальной травмы как теоретический способ анализа великих кризисов американской системы ценностей (Великая Депрессия, неудачи в корейской и вьетнамской войнах, убийство президента Дж.Кеннеди и гражданского активиста Мартина Лютера Кинга). Дж.Александер показал, как нацистский геноцид евреев превратился из факта военной истории в масштабный рефлексивный дискурс о Холокосте. Р.Айерман описал как рабство в США до сих пор присутствует в виде культурной травмы в идентичности современных афроамериканцев. М.Рот и Ч.Салас (Roth, M.S., Salas, C.G. Memory, Trauma and Constellation of History. N.-York, 2001) опубликовали сборник  статей с широкими теоретическими обобщениями, где осмысливаются два травматических события в истории разных наций – убийство Индиры Ганди, как кульминация давнего этнического конфликта в Индии, и реформы Мао Цзе Дуна в Китае, которые сопровождались массовой гибелью людей. Немецкий историк В.Шивельбуш (Schivelbusch, W. The Culture of Defeat. On National Trauma, Moring and Recovery. London, 2003) описал диалектические процессы в коллективном сознании народов, позволяющие переносить великие исторические поражения, когда за первоначальной депрессией следует период воодушевления, что свидетельствует о восстановлении коллективного психического здоровья. Парадигма культурной травмы также подпитывается описаниями роста глобальных рисков, таких как глобальное потепление, ядерная зима, терроризм, утрата биоразнообразия, глобальная слежка и т.п. (Posner, R.A. Catastrophe: Risk and Response. Oxford, 2004). П.Штомпка (Sztompka, P. Cultural Trauma. The Other Face of Social Change//European Journal of Social Theory. Vol. 2. 2000) внес вклад в эту парадигму глубоким теоретическим анализом травматических  конфликтов в странах Восточной Европы, которые произошли в результате постсоциалистического шока. 

История наций, как и индивидуальная история, по большей части и состоит из травматических событий и способов осмысления тех изменений и последствий, которые были вызваны этими событиями. Коллективная память содержит рассказы о тяжелых исторических периодах, таких как войны, революции, экономические депрессии, беспорядки, геноцид и т.п. При этом такая память всегда имеет два разных модуса. Во-первых, существует линейное время стандартных процессов, значимое для рутинных повседневных закономерностей и выражения социальной непрерывности. Во-вторых, существует время травмы, когда происходит нарушение этой непрерывности вторжением чего-то неожиданного и не вписывающегося в сценарий. В любой коллективной памяти есть специфические моменты, которые воспринимаются как поворотные точки, одновременно вызывающие и разрыв с прошлым, и раскол в самой памяти. Также любая коллективная память содержит шаблоны для обработки травматических событий. Подобно тому, как темпоральность является важным способом регулирования человеческой деятельности,  умение обращаться с экстремальными поворотными точками истории также является необходимой составляющей человеческого существования. Людям нужна безопасность, порядок, любовь и связь, и если что-то резко подавляет эти потребности, общество чувствует себя травмированным. Коллективная травма напрямую связана с утратой базового доверия к миру и порождает социальную нестабильность, вызывая образы жизни в опасной и враждебной реальности. Начиная с Дж.Александера в теориях культурной травмы стали различать, условно говоря, просветительские и психоаналитические интерпретации. В теориях первого типа социальные субъекты воспринимают травматические события сознательно, и их реакция заключается в решении проблем, то есть речь идет о рациональном выборе как в учениях традиции Просвещения. Так, А.Нил видит культурную травму как определенное историческое событие, обладающее когнитивной ценностью, которое реорганизует и реструктурирует коллективную память вместе с окружающей ее когнитивно-коммуникативной атмосферой. Культурная травма, с его точки зрения, будучи распознана как негативный опыт, позволяет обществу избегать ошибок, приводящих к подобным травмам в будущем. Подобная же интерпретация принадлежит Р.Айерману: как и в случае физической или психической травмы, артикулирующий дискурс, окружающий культурную травму – это процесс медиации, направленный на воссоздание и переконфигурирование коллективной идентичности посредством коллективных представлений, способ восстановления разрыва в социальной ткани. Психоаналитическая трактовка представлена такими авторами, как К.Карут или К.Гарланд (Garland, C. Understanding Trauma: Psychoanalytical Approach. London-N.York, 1999), согласно которым культурная травма существует как бессознательный эмоциональный страх, мешающий коллективному усилию по точному установлению ответственности за травмирующие социальные события. Таким образом, травматические чувства и восприятия вызываются не только самими событиями, но и внутренними процессами подавления и вытеснения. Одним из результатов сильно подавленной коллективной памяти может быть длительный «заговор молчания» вокруг травматического прошлого. 

Культурная травма не может быть определена только как историческое или социальное событие во время его осуществления. Скорее, она продолжительное время развертывается как дискурс, как ряд символических опосредований со стороны очевидцев, власти, интеллектуалов и т.п. Каждый в течение своей жизни является потенциальным участником дискурса, формирующегося после травматического события и ретроактивно формирующего представление об этом событии, объясняя и интерпретируя прошлое. Дискурс культурной травмы – это возможное объяснение того, что произошло, созданное в публичной сфере и хранящееся в коллективной памяти.  В осмысление концепта коллективной памяти большой вклад внес Р.Айерман. Анализируя роль рабства в истории США, он писал о том, что рабство это травма не столько как институт или переживание, сколько как коллективная память. В разработке этого концепта Айерман следовал за французским социологом первой половины ХХ века М.Хальбваксом («Социальные рамки памяти». М., 2007), впервые использовавшим это понятие. Для Хальбвакса прошлое является  по преимуществу социальным конструктом во многом, если не полностью, сформированным с точки зрения настоящего. Соединяя социологическую традицию Дюркгейма и Хальбвакса с постструктуралистским конструктивизмом, Айерман трактует коллективную память как метанарратив, комбинирующий различные дискурсы – исторические, этнические, культурные и т.п. - который создается  сообществом и в рамках которого ориентируются индивидуальные биографии. Именно в коллективной памяти реализуется пост-травматическая диалектика забывания-восстановления. Модель культурной травмы, предложенная Александером, направлена на изучение связи между памятью, идентичностью и культурным дискурсом. Культурная травма, согласно Александеру, возникает тогда, когда члены сообщества чувствуют, что пережили ужасающее событие, которое оставило неизгладимый след на групповом сознании и изменив их идентичность фундаментальным и необратимым образом. Гипотеза, предложенные Александером и его единомышленниками, заключаются в том, травмы не являются чем-то естественным, но ретроактивно конструируются обществом в дискурсах. Существует зазор между событием и его репрезентацией. Это разрыв и есть то, что Александер называет «процесс травмы», процесс выработки ее значений в различных дискурсивных сферах – религиозной, эстетической, юридической, научной, масс-медийной, бюрократической - в котором травма обретает форму в общественном дискурсе и входит в коллективную идентичность и коллективную память. На русский язык переведены также две книги немецкого культуролога А.Ассман о культурной памяти и ее связи с культурными травмами: «Длинная тень прошлого: мемориальная культура и историческая политика». М., 2014, «Новое недовольство мемориальной культурой». М., 2016.

Участники проекта:

Артёменко Наталья Андреевна - руководитель

Бродский Александр Иосифович

Троицкий Сергей Александрович

Сидоров Алексей Михайлович

Смирнов Алексей Викторович

Капельчук Ксения Александровна

Никонова Светлана Борисовна

Новикова Анна Константиновна

Дудинец Валерия Валерьевна

 

 

 

 

 

 

 

 
655